Но таким, как Лекадье, нужен Париж. В изгнании желание
первенствовать заставило его довольствоваться мнимыми успехами. Остаться
умным человеком в Б. - страшное испытание для человеческой натуры.
Заняться политикой? Очень трудно, если ты не местный уроженец. В любом
случае это дело долгое; здесь действуют наследственные права, выслуга лет,
особая иерархия. А при его характере, он, наверное, быстро пал духом. И
потом, если человек один, он может бежать, работать, а у Лекадье была жена
на руках. После первых месяцев счастья она, должно быть, пожалела о своей
светской жизни. Она понемногу стала сдавать... Потом постарела... Он
мужчина темпераментный. Юные девушки, уроки литературы... Г-жа Треливан
начала ревновать. Жизнь превратилась в череду глупых изнурительных сцен...
Потом болезнь, желание забыться, да к тому же привыкание, поразительная
приспосабливаемость честолюбия, счастье удовлетворенного тщеславия,
которое показалось бы смешным в двадцать лет (муниципальный совет,
ухаживание за надзирательницей). И все-таки мой Лекадье, юный гений, не
мог исчезнуть совершенно: должны же были остаться в нем следы былых
задатков; вероятно, они погребены, но до них можно докопаться, высвободить
их...
Когда я, осмотрев собор, вошел в ресторан, Лекадье уже был там и вел с
хозяйкой, низенькой толстухой в черных завитушках, шутливую ученую беседу,
от которой мне сразу стало тошно. Я поспешил увлечь его за стол.
Знаете, как беспокойно болтливы люди, боящиеся неприятного разговора?
Едва только беседа приближается к "запретным" темам, наигранное оживление
выдает их тревогу. Их фразы снуют, как пустые поезда, которые командование
пускает на опасных участках фронта, чтобы предотвратить возможное
наступление противника. Весь обед мой Лекадье, упиваясь собственным
красноречием - легковесным, водянистым, банальным до абсурда, - болтал без
умолку: о городе Б., о своем коллеже, о погоде, о муниципальных выборах,
об интригах преподавательниц.
- Есть тут, старина, в десятом приготовительном одна учительница...
Ну, а меня интересовало только одно - как угасло это великое
честолюбие, как сломалась эта железная воля, какой была его внутренняя
жизнь с того дня, как он покинул Школу. Но всякий раз, как я подводил его
к этим темам, он начинал темнить, извергая потоки пустых, путаных слов. Я
вновь увидел эти "потухшие" глаза, поразившие меня в тот вечер, когда
Треливан раскрыл его интрижку.
Когда подали сыр, я, разозлившись, отбросил все приличия и, глядя на
него в упор, грубо спросил: "Что за игру ты затеял, Лекадье? Ведь ты был
умен. Почему ты изъясняешься как сборник избранных мест? Почему ты боишься
меня? И себя?"
Он чуть покраснел. Огонь страсти, быть может, гнева вспыхнул в его
глазах, и на несколько мгновений я обрел моего Лекадье, моего Жюльена
Сореля, моего юного Растиньяка. Но тут же привычная маска опустилась на
широкое бородатое лицо, и он произнес с улыбкой:
- Что? Умен? Что ты хочешь этим сказать? Ты всегда был странным.
Потом он заговорил о директоре коллежа; Бальзак прикончил своего
почитателя.

Страницы: (19) :  <<  ... 111213141516171819

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Среди своих врагов и друзей я не могу припомнить ни одного, который был бы рассержен настолько, чтобы со мной рассориться. Точнее было бы сказать, “разочарование друзей”. Почти всеми дружескими отношениями в жизни с тех пор, как я стал писателем, я обязан своим книгам; я знаю, что писатель живет в своих произведениях. Единственная реальность в вымышленном мире, он одиноко стоит среди выдуманных вещей, событий и людей. Когда он пишет о них, он пишет, в сущности, о самом себе. Но полностью он себя все равно не обнаруживает, в определенном смысле оставаясь фигурой в укрытии. Его присутствие скорее угадывается, за покровом вымысла слышен его голос, видна его тень. Так вот, в этих сугубо личных заметках такого покрова нет. Не могу в этой связи не вспомнить отрывок из “Подражания Христу”, где автор-отшельник, так хорошо знавший жизнь, говорит, что есть люди с хорошей репутацией, которые, демонстрируя свой нрав, ее подрывают. Этой опасности подвергается и автор художественного произведения, вознамерившись говорить о себе напрямую. Когда эти воспоминания публиковались в периодической печати, меня упрекали в расточительности — так, будто я, потворствуя своим своекорыстным желаниям, до времени растрачиваю богатство будущих томов. Что ж, литературного образования мне, по всей вероятности, и впрямь не хватает. В самом деле, человек, который впервые напечатался в тридцать шесть лет, не может заставить себя рассматривать свое существование и свой опыт, свои мысли, чувства и эмоции, свои воспоминания, все им прожитое и выстраданное всего-навсего как литературный материал. Подобные упреки мне уже делались года три назад, когда я выпустил книгу впечатлений и воспоминаний “Зеркало моря”. Упреки практического свойства. Но, по чести сказать, я никогда не видел смысла в той бережливости, к которой меня призывали. У меня ведь была совсем другая задача. Мне хотелось воздать должное морю, его кораблям и его людям, без которых я не стал бы тем, чем стал. Возродить их к жизни иным путем я не сумел бы, о любом же другом “способе подачи материала” не могло быть и речи. Бережливости мне, весьма вероятно, и недостает, но со всей определенностью должен сказать, что я совершенно неисправим...

Джозеф Конрад (Joseph Conrad)
«Традиционное предисловие»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Цитаты

Обратная связь