Пер. с фр. - В.Мильчина.



Оказавшись в Америке, французский писатель Бертран Шмит не писал
ничего, кроме воспоминаний и работ по истории. Его жене. Изабелле, это не
нравилось:
- Лучше бы ты, как раньше, писал романы и рассказы. Политическая
обстановка меняется, государства ссорятся и мирятся, сейчас никому нет
дела до греческих воинов или Наполеона III, а вот Навсикая и Пышка
бессмертны...
- Да, конечно, - отвечал Бертран. - Но где ты видела в Нью-Йорке, в
1944 году, Навсикай и Пышек?
- Да на каждом шагу, - сказала Изабелла. - Возьми хотя бы Соланж Вилье
с ее послом. Чем не сюжет для романа?
- Для романа? - удивился Бертран. - По-моему, ты не права, для романа
тут материала маловато, а вот рассказ бы вышел отличный. Особенно, если бы
за дело взялся Сомерсет Моэм или Мопассан.
- А почему не ты?
- Потому что я не могу... Соланж узнает себя и обидится - и у нее будут
для этого основания... Да и вообще я считаю, что французы, живущие в
изгнании, должны поддерживать друг друга, а не грызться.
- Придумай что-нибудь. Преврати посла в полковника; измени место
действия; сделай американского фабриканта аргентинским
скотопромышленником. Это ведь для тебя пустяк.
- Не такой уж пустяк, как ты думаешь, Изабелла... За двадцать лет, что
мы с тобой женаты, ты могла бы понять, что я хорошо пишу только с натуры.
Легко сказать: измени место действия. Ведь тогда куча вещей сразу
сделается неправдоподобной... Да и вообще, что я знаю о характере
аргентинских скотопромышленников, о том, как они разговаривают, что
любят?.. Ровным счетом ничего!.. Вот у меня ничего и не выйдет.
- Ну так опиши все как было, выведи и посла и фабриканта из Питсбурга.
- Повторяю тебе: это невозможно. Соланж узнает себя и обидится.
- Не думаю.
- Значит, ты считаешь, что она не обидится, если я, ее друг, разнесу по
всему свету скандальную историю, известную всему Нью-Йорку?
- Уверена, что не обидится.
- Ты иногда бываешь поразительно упряма.
- Ничего подобного. Просто я знаю женщин, а ты, Бертран, по-прежнему
заблуждаешься на их счет, как все мужчины... А уж Соланж-то я знаю лучше
многих других. Твоя прелестная приятельница больше всего на свете боится
не скандала, а безвестности... О ней будут злословить? Какая разница, лишь
бы о ней говорили... К тому же, кто тебе велит осуждать ее? Сделай ее
положительной героиней.
- Не могу. Вся соль этой истории в контрасте между наивностью посла с
его романтическими представлениями о любви и дерзким цинизмом нашей
Соланж.
- Верно, но ведь цинизм еще не худший недостаток. Лицемерие в сто раз
хуже. Изобрази Соланж женщиной энергичной, жестокой, чуть презрительной,
для которой мужчины - не более чем пешки. Она будет в восторге.

Страницы: (8) : 12345678

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Только из тщеславия приходили мои нищие к моему целителю,
предвкушая, как поразит его обилие их зловонных язв. Защищая место под
солнцем, они трясли изъязвленными обрубками, попечение о себе почитали
почестями, примочки -- поклонением. Но, выздоровев, ощущали себя ненужными,
не питая собой болезнь, -- бесполезными, и во что бы то ни стало стремились
вернуть себе свои язвы. И, вновь сочась гноем, самодовольные и никчемные,
выстраивались они с плошками вдоль караванных дорог, обирая путников во имя
своего зловонного бога.
Во времена моей юности я сочувствовал смертникам. Мне казалось,
осужденный мною на смерть в пустыне угасает, изнемогая от безнадежного
одиночества. Тогда я не знал, что в смертный час нет одиночества. Не знал и
о снисходительности умирающих. Хотя видел, как себялюбец или скупец, прежде
громко бранившийся из-за каждого гроша, собирает в последний час домочадцев
и с безразличием справедливости оделяет, как детей побрякушками, нажитым
добром. Видел, как трус, который прежде при малейшей опасности истошно звал
на помощь, получив смертельную рану, молчит, заботясь не о себе -- о
товарищах. Мы с восхищением говорим: "Какое самоотвержение!" Но в нем я
заметил и затаенное небреженье. Я понял, почему умирающий от жажды отдал
последний глоток соседу, а умирающий с голоду отказался от корки хлеба. Они
успели забыть, что значит жаждать, и в царственном забвении отстранили от
себя кость, в которую вгрызутся другие.
Я видел женщин, они плакали о погибших. Они плакали, потому что мы
слишком много врали. Ты же знаешь, как возвращаются с войны уцелевшие,
сколько они занимают места, как громко похваляются подвигами, какой ужасной
изображают смерть. Еще бы! Они тоже могли не вернуться. Но вернулись и
гибелью товарищей устрашают теперь всех вокруг. В юности и я любил окружать
себя ореолом сабельных ударов, от которых погибли мои друзья...

Антуан де Сент-Экзюпери (Saint-Exupery)
«Цитадель»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Цитаты

Обратная связь